В каждый момент своей жизни мы думаем, что вот оно, наверное, вот сейчас и есть то, что будет уже всегда. Даём громкие слова верности тем, кто с нами, а самое смешное, что и себе тоже.

– Да, это моя любимая работа!

– Да, милая, мы будем с тобой вместе всегда.

– Да, пожалуйста. Ещё одну порцию чистого без содовой. Со льдом. Отдельно. Спасибо.

Через год мы уже на другой работе, потому что сил не было тащить лямку за троих с рабским отношением; через полгода одна милая сменяет другую, потому что «это жизнь»; да и чистый пить опротивит через пару месяцев. И вы начнёте смешивать с содовой.

Мне нравится старая одежда. Не настолько старая, чтобы висела лохмотьями, но не новая, которая ещё хрустит на сгибах и скрипит от движений. Люблю, когда она притёрта к телу, когда повторяет его очертания, словно угадывает каждое движение и ловит в свои объятия. Каждый изгиб на локтях – словно отпечаток ладони, неповторимый и особенный. Немного потрёпанная дорогами одежда имеет свою историю.

Я каждый раз выходил из дома по весне, не зная, вернусь ли обратно. Каждую весну. Вслед за каждой капелью и весенним ручьём.

И всякий раз по осени возвращался назад. К тому времени мой дом успевал опустеть и покоситься, но как-то мало-помалу за зиму я пытался обжить его снова. Но только до следующей весны. Весной всё повторялось вновь.

«Попробовать просто не воевать, оставить всю свою жесть…»

(Торба-на-Круче, «Что с тобой?»)

Стоишь иногда посреди города, в самом центре его, смотреишь по сторонам на людей, дома, улицы, машины… и думаешь: «Что за… блажь? Что это? Кто эти люди? Они вообще здесь для чего? Для чего?»

Перевал Вера никогда не был особо сложным. Даже для новичков. Твёрдая «единичка бэ» по классификатору в любую погоду на высоте без малого четырёх тысяч метров, нет ничего приятнее. Пять лет назад этот самый Джунгарский перевал, притаившийся в погранзоне между Казахстаном и Китаем, был готов не простить нам глупую человеческую ошибку.

Конец августа был очень жарким, но по ночам дыхание осени уже чувствовалось. Мы лезли по шатким металлическим лестницам в небо, но они, к сожалению, заканчивались только на крыше. Заметя следы, мы прошлись по ней неспешно, потягиваясь и наслаждаясь видом. Темнело очень скоро. Мы уселись на самый край крыши, где не было перил, и свесили ноги над более чем пятидесятиметровой пустотой, глядя, как в небе появляются одна за одной звёзды. Город постепенно погружался во мглу; вскоре его накрыло дымкой, и сверху остались видны только размытые огни улиц и домов, словно под нами было молочное море, на дне которого светились драгоценности.

– Я скучала по тебе.

Простые слова. Слишком простые, чтобы значить что-то существенное. Но как же пробирают, до мурашек. Я обнимаю её, чувствуя тёплое дыхание возле уха. Даже не глядя на неё сейчас, я могу с уверенностью сказать, что она улыбается. Она мне улыбается. Эти дни, что меня не было, она ждала и не улыбалась. Но теперь я здесь, и она здесь, и мы оба улыбаемся как дураки, не глядя друг на друга.

Мне нравится, когда люди присаживаются к костру, если их приглашаешь. Нравится, когда им есть, что рассказать. Когда люди, подув на поверхность чая в кружке и сделав глоток, кряхтят и говорят: «Да-а-а-а». Когда они вспоминают о своих дорогах и путешествиях, когда на языке всегда вертится пара хороших рассказов с интересным окончанием, чтобы можно было улыбнуться, покачать головой и больше ни о чём не спрашивать. Вообще, мне нравится, когда люди встречаются на тропе очень далеко от дома. Будь то жители из разных уголков мира, но если они имеют общий язык, то на чужой стороне они – братья.

Серебром уходит гладь из-под лыж. Когда звуков становится много, когда от красок в глазах становится пёстро, когда от мыслей деваться некуда… надо уходить. Уходить туда, где нет ни звуков, ни красок. Где всё подчёркнуто безмятежно, где только девственная белизна и лёгкий звук ветра.

Пальто и сумка на плече. Стираю подошвы кед по скользким обледенелым улочкам, минуя дворики и скверы, окунаясь в тепло и впитывая свет. Знакомлюсь с этой весной. Март, здравствуй.

Люди и обычно-то летят как оголтелые, а сегодня и подавно словно играют в давку. Мужики с представительными лысинами лезут в цветочные магазинчики, заполняя их своими телесами раз и навсегда, изображая, будто им не всё равно, какого цвета подарить букет тюльпанов давно надоевшей жене, а какой – не менее неудачливой любовнице. Сыплют грошами, звеня на сотню, ловят такси и с барской (откуда бы?) замашкой кричат: «Угол такой-то и такой-то…»