Когда самолет начал снижаться над Домодедово и приблизился к земле уже достаточно, чтобы можно было разглядеть местный пейзаж, за иллюминаторами проносились довольно однообразные картины: вырванные кусочки полей, одни чуть светлее, другие чуть темнее, словно маленькие детали одной большой мозаики; берёзовые рощицы, зеленые кроны и вновь поля и лужайки… Кадр за кадром, как в застрявшем на одном эпизоде кинопроекторе. Эти виды должны были показаться утрированными, непроработанными по сравнению с теми, от которых без малого четыре часа назад мы улетали. Тоскливые подмосковные равнины…

Не верится до сих пор. Стою на балконе, пряча ладони в подмышки и переминаясь с ноги на ногу. А он всё падает и падает. Уже второй день, он успел покрыть дорожки, поле, берега речки. Ещё белоснежно чистый и вместе с тем уже, наверное, постоянный.
Мне кажется, словно сейчас середина лета, и на градуснике совершенно случайно, по какой-то чудесной ошибке замерли эти минус восемь градусов. Какой-то ребёнок вёл себя настолько хорошо целый год, что на его желание в день своего рождения увидеть снег в небесной канцелярии не смогли ответить отказом, и вот теперь он летит с неба, словно гроза в середине января. Но пройдёт этот день – и наутро вновь покажется солнце и привычные плюс двенадцать.

Слишком большой нужен чемодан. Кожаный, бокастый, с металлическими уголками и замочками.
И сложу я в этот чемодан своё прошлое. Светлое ли, тёмное, мутное ли, ясное – какое бы ни было, всё сложу. До мельчайшей крохи, до последней капли. Всё, что собралось за неполные тридцать лет, в чемодане, конечно, поместится. Да без труда.
Ярлыков на него вешать не стану. Слишком сложен этот груз, чтобы клеймить его. Слишком хрупко наше зыбкое прошлое, которого уже, фактически, и не существует. Слишком прозрачна его тень. Наклеить знак «Не кантовать» не мешало бы.

Я не смогу жить в этом городе. Это пришло как-то вдруг, само собой. Улицы, улицы… Себя не пересилить. И в метро спуститься не хватает решимости. Не хватило сегодня. Консервная банка. О, чёрт... Пройдя одиннадцать кварталов в сторону центра, я просто вынужден был сесть в автобус – кеды на ногах не самая подходящая обувь для нынешнего снега. И от толчеи чуть не в истерике сбегая к набережной, я понимал, что это всё не моё. Моё очень далеко отсюда, и точнее сказать просто: где-то. Там.

В этот день я всегда заезжал к её родителям. Каждый год вот уже почти десять лет.
Не могу сказать, что заезжал к ним чисто из вежливости – нет, мы по-прежнему продолжали общение на правах старых знакомых, да и с её младшим братом часто виделись по работе. Мы, как правило, не заговаривали о ней напрямую, но рассказывали друг другу о нашей жизни, мечтах и планах. Они не разучились мечтать, они замечательные люди. А тогда мне казалось, что для них мир отныне остановился во вращении. Но вот ещё одно двенадцатое сентября, я держу в руках бутылку красного сухого и обязательно букет из двадцати трёх белых тюльпанов. Точно такой же, какой подарил когда-то ей в этот самый день, день её рождения. Двадцать третий. И последний.

Сначала слышен звук точащегося металла – поезд метро на эту станцию выходит сразу из кривой. Затем показывается свет фар, а за ним и весь поезд. Монотонный голос просит отойти пассажиров от края платформы, седой машинист напряжённо смотрит на людей. Поезд останавливается.
В это время людей уже не очень много – утренний поток проходит чуть раньше, и теперь интервал между поездами значительно больше, чем ещё полчаса назад. И в это время первые лучи солнца падают сквозь грязные стёкла метромоста на пути. Такое ощущение, что на улице жара (несмотря на окрепший морозец). Машинист с удовольствием потягивается, объявляет остановку, закрывает двери, и поезд начинает медленно исчезать в солнечном свету и небольшой дымке моста. Он набирает скорость, и хвост его убегает со станции очень даже быстро.

В какой момент человек разочаровывается в своей мечте? Когда он уже взрослый или когда он ещё только становится таковым? Когда понимает, что в жизни для его мечты нет места и времени? Даже если не брать мечты в глобальном смысле, а просто посмотреть на людские идеи, желания. Человек так устроен, что ему не надо ставить преград на пути к своей цели – он сам навтыкает в свои колёса столько палок, что больше и не надо, хотя достаточно всего одной. Тогда что за безумцы достигают своей мечты? Как они смогли пройти мимо своих страхов и неуверенности, я не понимаю.
Другие же просто принимают действительное за желаемое. Очень удобно: что получили, то и хотели. И не надо искать новых путей, выжимать из жизни нечто большее – не нужно. Что имеем, то и ладно.
Понятие мечты размыто в сотнях ночей и десятках туманов, и размывается в каждом новом лице. С каждым шагом её всё трудней уловить и понять. И как сохранить веру, когда окружающая зыбь так и норовит сдёрнуть плащ и оставить тебя нагишом на промозглом ветру. Когда выйдешь, остывший и уставший, на болотную топь, увидишь тысячи таких же людей, потерявшихся и забившихся. Там уже трудно верить.
Через несколько часов наступит рассвет. Что бы ни происходило, он всегда наступает для отчаявшихся. Жаль только, что его увидят не все.

В жизни не мешало бы быть немного близоруким. Лёгкая близорукость вовсе не делает жизнь труднее, даже наоборот. Она делает жизнь красивее.
Я думал об этом всякий раз, когда, например, сидел в самолёте, заходящем на посадку над каким-нибудь крупным городом в ночное время. Тысячи светлячков разбегались под килем воздушного судна по огромному полю: вереницами, линиями, причудливыми фигурами или просто хаотично, немного мерцая перед моими подслеповатыми глазами. Вокруг каждого из них словно корона светился тёплый ореол. Но стоило только