Дорога гнется крюком на руке пирата из мультиков, сугробы лежат как его усы, белый пират ведет меня в гору, дуя прямо в лицо острым, как щетина, ветром. Еще пару минут назад я видел свой дом, а сейчас его как будто и нет вовсе, в целом мире больше нигде нет дома, в котором я живу. И Июль.

Который пугает и ловит синицу

Которая часто ворует пшеницу

Которая в темном чулане хранится.

Изгиб дороги напоминает петлю, она затягивается на шее дома, впившегося корнями в землю, еще чуть-чуть и ему станет душно, водопровод и газ перетянутся асфальтовой удавкой,и дом затрясет в нервных судорогах, он будет дергаться, разбрасывая людей, которые разольют чай, обязательно разольют, я всегда так не любил обливаться чаем в детстве, но до сих пор мечтаю пролить его низ футболки и штаны, чтобы обжечь себе живот, ноги и пах. Чтобы меня пожалели и одели в сухое.

А дом будет кашлять и плеваться людьми, упадет, умирая и медленно сдуется, когда Время его будет засыпать его землей и семенами цветов. 

Здесь будет холм. Из которого мать-земля родит новый дом. В котором кто-то будет жить.

Худая, как палка, как пятиклассница-акселерат, как я когда-то, она лежит на моей кровати и чего-то боится, но я вижу, что ей любопытно, что ей нравится бояться и видеть, что я все понимаю. в ее руках ветер, он обжигает меня, оставляет на моих икрах красные полосы, жгучие и свистящие, мгновенные.

Вы не туда попали. 

Я щурюсь на солнце - нас видят, если только захотят, окна не занавешены, мы смеемся, узнавая друг друга, прямо как на обложке "Заблудившегося автобуса" Стейнбека. Ненавижу эту книгу. 

Вы не туда попали. Я уже третий раз не могу верно набрать номер, чтобы заказать пиццу - в животе вакуум и боль, а она порет меня, сидя на моей собственной спине. Не попадаю по цифрам - она попадает по моим рукам. Представляю, как она выстреливает мне в затылок и я взрываюсь кленовым сиропом прямо посреди своей комнаты

Снег был монохромным, как старые фильмы фон Триера, а потом блестел разными цветами, переливался и комкался в оттенках синего. Но как только падала тень - черно белая пленка снова начинала наматываться на бобину.

Дорога росла прямо из моих глаз, вперед и чуть изгибаясь влево, мне туда, я ползу, постоянно падая, но мне нужно спешить. Что страшно - так это упасть, и что какой-нибудь мудак на машине тебя переедет. даже не по своей вине, вот что страшно.Что вроде бы и он будет не виноват.

Провода застывают и мерзнут,пальцы не гнутся, провода не гнутся, пальцы застывают и мерзнут, коченеют, кристаллизуются, я разбиваю их об свое колено - льдинки блестят от света луны, кусочки кожи рвано обрамляют осколки, я падаю на колени и собираю слово "вечность" беспалыми культями, постоянно дыша на них горячим спертым воздухом из моего рта.

Ко мне сегодня приходили гости. Я разглядывал их татуировки, смотрел на их точеные тела и слушал то,что они говорят. Их голоса звучали празднично, хотя они меня не видели,точнее видели, но не того меня, который видел их. Я чувствовал их запахи, я смотрел в их лица, облизывал им мочки ушей, веселился как мог, а эти хорошие люди ничего не понимали. Приходила она, кривлялась кому-то в плечо, шлюха, я даже на секунду разозлился, увидев ее. Я мог себе позволить быть капризным, это допустимо, если ты один, а я, по сути, и был один, совершенно, вместе со всеми пил из одного бокала, жрал лапшу из огромного чана руками, рассказывал старые несмешные анекдоты и носил черные костюм, который мне великоват, потому что остался еще с выпускного. Только Июль меня понимал и видел, а его все хотели погладить по усам, он не давался, вертлявый. Терся об мои ноги, дрожал и катался по полу. А люди крутились вокруг моего гроба,вспоминали и душно вздыхали, поглядывая на часы, когда же это кончится, когда же это кончится, когда же это кончится

Июль опять будит меня ранним утром - я не чувствую,что нужен ему, но он плывет по полу как дымка из фильмов ужасов. Камера следует за ним, достаточно быстро, но в то же время слишком медленно, чтобы жестоко подпитывать напряжение, боль и страх, запрятаный глубоко в грудную клетку. Я сажусь на корточки, а он садится мне на уши, вопя как ненормальный, я представляю, что я буду рассказывать об этом кому-то, невольно улыбаюсь и кусаю свои губы. Я уже три дня хочу выпить пива - а когда я хочу выпить пива - я выпиваю пиво, потом еще, потом что-то покрепче, потом еду куда-то, танцую, блюю, неумело трахаюсь, просыпаюсь и плачу. Это того не стоит. Июль просит погладить его и моя рука утопает в его колючках как байдарка с неудачливым гребцом.

Губы обхватывают соломинку - она пьет что-то зеленоватое, сочно пахнущее мятой и весной, больное до соплей и колик, мне нравится смотреть на нее, а она, маленькая врунья, дразнит, кривляется и кричит на меня молча. Я облизываю губы, смотрю на нее из своего окна, прячась за занавеской, рука машинально потирает где-то в паху, медленно и неторопливо, чувствуя сопротивление. Холодильник трещит, а я вглядываюсь в ее бедра, пожалуй, я бы пристрелил ее, и воспользовавшись паникой, затащил бы к себе труп, чтобы обнимать ее, прижимать к себе, пришить ее руки к моей шее и танцевать в бесконечно длящемся танго, танцевать сквозь метро и трамваи, на взлетно-посадочных полосах аэропортов, пристегнитесь пожалуйста, а мы танцуем, добро пожаловать, а мы танцуем.

Лед из бокала падает ей на юбку, там остается мокрое темное пятно, расплывающееся как Чеширский Кот в улыбке.

Он вырастает прямо из моей головы - медленно, как строящийся спальный район, поскальзывается на незамеченном льду, танцуя и делая вид, что все в порядке, пряча глаза, и поскорее удаляясь с места поражения, растет медленно, но уверенно, как жрущий все подряд младенцев. Не люблю их, они как дрозофилы, везде и повсюду, как бы ты их ни ненавидел. ненависть убьет здесь лишь тебя самого.

Он танцует красиво, больно и адски сочно, так, что даже мне невольно хочется присоединиться, танцевать и биться головой обо все предметы вокруг меня, тереться мордой об ноги, как кот и раздеваться догола. Давай, скажи мне, что картины Уорхолла стоят своих денег, сраный кретин. Я ненавижу твое тело - и я бы с радостью вырезал тебя изнутри этой скорлупы.

Я смотрю на твои ноги и представляю себя Терри Ричардсоном, который наводит фокус на внутреннюю поверхность твоего бедра, и жмет на спуск делая короткую звонкую очередь затвора. Зажатая диафрагма делает свое дело - ты в фокусе, я тоже в фокусе, мы занимаемся любовью, я робко прячу свой живот в себя, пытаюсь скрыться, убрать с глаз некрасивую грудь. Я в восхощении, королева в восхищении, все апплодируют нам и смеются, по-доброму, как дети в цирке, которые еще не знают, что клоуны вечерами надираются до соплей и трахают своих неверных жен в припадке внезапной любви. Мы сплетаемся, обволакиваем друг друга, меня щекочут волосы на твоей верхней губе, я вздыхаю, и нервно постанываю как касатка из-под воды. Сотни тысяч, миллионы новых жизней брызгают на мой живот и я таю как ириска во рту, как человек со слоновьей болезнью, как люди-рыбы Лавкрафта, как торт, как линолуем в горящем доме, как самолеты в небе, как мечты и надежды прыщавого подростка. Таю. 

Мороз съедает мои щеки, а лицо отваливается на ветру как пробка от бутылки - с хлопком и радостными выкриками, выблевывает само себя. Я поднимаю его и иду дальше, пока никто ничего не заметил и не вызвал полицию, ведь все это странно, очень странно, если не сказать подозрительно. Я открываю чью-то дверь, а там новый мир, но привычный, я был к нему готов, когда подписывал все договора и общался с людьми, я примерно это и представлял - ее танцы под Джой Дивижн, о да, Йен, ты мне наконец-то пригодился. Примерно так все и должно быть, Июль опять пытается уронить меня, трясется и щурится.

Дайте мне палку и я разобью ему голову, чертов динозавр, тебе давно следовало бы запечься в толще земной коры под расплавленными глыбами камней.

Утро начинается неожиданно, точнее, оно начинается за десять минут до того как оно начинается, Июль топчется по коридору как конь, фыркает и подпрыгивает в ребяческом безумии, меряясь ловкостью со своими невидимыми друзьями. Я прохожу мимо него, игнорируя, иду тонуть в ванной, ногами чувствуя каждую неровность пола. Моя кожа как поверхность луны - изрыта кратерами и они ложатся на кратеры луны-пола. Я вяло ковыряю вилкой сам себя, надевая свитер лишь на одну руку - надеть через голову мешает вилка. Я словно кормлю тарелку собой. Не я ем, а наоборот, еда ест меня. Скоро наберется полная тарелка меня, которую я поставлю в холодильник.

Иногда мне хочется, чтобы кто-нибудь пристал ко мне, а я бы наорал на него и избил как сучку, Или чтобы он меня, ногами по ребрам, а я бы смеялся, пока боль еще не дошла до кончиков пальцев.

Верните ненависть в хоккей.