В моих глазах живут красные человечки, они спят, вечные эмбрионы, я закрываю глаза руками и вижу их, толкаю их своим пульсом, но это только убаюкивает их маленькие тела, усыпляет получше любой колыбельной, они слышат прекрасную музыку, а я любуюсь их точеными изгибами. они словно игрушечные, такие милые, что мне хочется взять каждый пальчик, каждый изгиб их тела и почувствовать своими огрубевшими пальцами, сжать в ручках. Мне не хочется открывать глаза, мне не хочется дальше ковырять свой суп, мне не хочется дальше платить за квартиру, мне не хочется одеваться по утрам в мерзкую одежду, мне не хочется пить невкусный кофе, мне не хочется быть кем-то и становиться кем-то, мне не хочется трахаться, мне не хочется смотреть телевизор, мне не хочется ощущать свое тело. мне не хочется этого, того, всего.

-как дальше?

обращается он ко мне. я понятия не имею, о чем он спрашивает,но хочу показаться умным, да, я же не такой как все. пожимаю плечами,отпиваю чай, отпеваю его, отмываю свое горло от крошек.пальцы барабанят по столу, на улице холодно, как в аду, но я все равно легко одет. он что-то хочет от меня узнать наверное, а я просто устал с ним разговаривать, он как птица, а я как огородник, только и делаю, что отпугиваю его, строя соломенные чучела по своему телу. люди суетятся.

Дорога забирается под меня, скорость примерно километров 70 в час, я дремлю, водитель зевает. Его свитер похож на женский и я смотрю на его жирные руки, обтянутые синими звездами-снежинками, которые закручиваются вместе с дорогой, падают на оленей и людей, в дымоходы и погреба. Полотно асфальта, блестящее как шерсть ротвейлера постоянно тянется под меня, отпиливает мои ступни, шлифует срезы, стачивает осколки костей с неприятным хрустом. Я привык. Завариваю чай прямо у себя во рту, мне нужно отлить, но водитель тормознет очень нескоро. Справа спит Тихий, в кузове сходит с ума Июль. Мы едем уже несколько месяцев, а в машине никак не кончится омывайка, удивительное дело. Ноги сводит. Я дремлю и заворачиваюсь в пыльную куртку.

Она выглядит темно для того,чтобы я мог что-то разглядеть подробное в ее лице. Мы просто едем друг напротив друга, она что-то пьет и я слышу как она сглатывает, плавно, тяжело, словно пытается пропустить в себя ртуть. У нее рваные волосы, неаккуратная куртка, все, как я люблю, украдкой смотрю на нее, отворачиваюсь, когда она смотрит на меня, отворачивается, когда я смотрю на нее. Это же все ложь, только сейчас ты едешь вся такая интеллигентная, чистая, а когда придешь домой, у тебе придет твой знакомый, который будет иметь тебя как шлюху, кончать на твое лицо, а  ты даже не вспомнишь меня, Того-Из-Маршрутки. И я не вспомню тебя. Ты только отняла мое время,

Проснуться от острой боли по всему телу, ты надут словно мыльный пузырь, до боли, до звука натянутой струны, твоя кожа упруго подается под пальцами, пружиня и сопротивляясь. Никого нет и никто тебе не поможет. Ты ползешь по полу, усеянному осколками стекла, они хрустят как челюсти, которые ломаются от собственного давления. но ты не можешь выбросить это из себя. Ты легкий, едва тяжелее воздуха, бросаешься на острые грани и плачешь. Кожа пружинит от недостатка давления, ты болен, а против тебя даже законы физики - смешной жестокой девочки, ты пытаешься, краснеешь, плачешь, мочишься в штаны, а тупая боль давит на тебя изнутри все больше и страшнее. щеки раздуты, рот раздут, язык не умещается во рту, а ноздри едва пропускают воздух тонкой свистящей струйкой. Все, что тебе надо - разрезать свою кожу. Но ты не можешь этого сделать.

Это ты как есть - творец и создатель, царь и бог, тварь дрожащая и право имеющий, болезненный мальчик, лежащий в инфекционном отделении, уткнувшийся лицом в грязную наволочку, набитую ее худощавыми руками, все понимающий о осознающий, что на него в этот момент смотрят три пары холодных глаз сквозь узенькое окошко в двери. А он притворяется спящим, лежит не дыша, не шевелясь, а они ждут, когда он придумает новые миры, в которые они смогут уйти с головой под коричневой лампой, чтобы их жены звали их есть, а они отмахивались, ковыряя карандашом историю болезни.

Сделай это для них, пожалуйста. Ты можешь все, они в этом уверены, они даже называют тебя - Особенный. Не такой как все, понимаешь? Особенный. Они правда не знают одного, что ты уже все сделал, что мир готов, что ты забегал в него пару раз, купался в чужом воздухе, щурился и топтал песок. А потом ушел туда насовсем. А они смотрят сквозь решетку, думают, что ты притворяешься спящим.

Я смотрю на то, как она движется каждый день, с девяти до семи с двумя короткими перерывами на обед и пару сигареток, она считает меня, считает оставшегося меня, показывая мне, как долго я уже провел времени. Или как долго время проводит меня, играет со мной, закручивает сюжетные повороты из моих волос между своих нежных пальцев. А я лежу головой на его коленях и пытаюсь дотянуться своими руками, но не могу. Маленькие толстые пальцы беспорядочно касаются ее кожи, а я кашляю, надеясь на свой хватательный рефлекс,пытаюсь поймать что-нибудь на свою ладошку, чтобы схватить. Тикает сквозь зубы, качает меня, я чувствую, что внутри я давно постарел, сгнил и разложился, но персиковая кожа еще очень крепка. Она чувствует это, подносит меня к груди и я жадно цепляюсь за ее сосок, как минога, как шприц ловит вену. Глаза закрываются, а я пытаюсь наполнить себя им.

-ну или вот еще, нау, ну ты помнишь, пятнадцать лет, все дела, казанова-казанова, зови меня так

-нет.

-все ты помнишь, говнюк,не стой из себе идиота.

-мне все равно.

Он говорит какой-то бред, который мне не нужен, не полезен и неприятен. Я бы хотел уйти домой, но мне не позволяет свое воспитание, я не слушаю его и напеваю песенку из рекламы. Представляя свои картины в своейголове, которую он хочет зацепить своими дурно пахнущими паучьими лапками.

-...и баррэ, помню как не могу взять ни одного аккорда с баррэ

"Ты заебал",- думаю я, вздыхаю, выгоняю его из своих ушей снова, утыкаюсь в стакан, который пуст. На дней еще есть молочно-коричневая капля, я опрокидываю стакан и долго жду, пока она стечет по стенке в мой иссушеный растрескавшийся рот. Чуть сладкая, как всегда на дне.

Он рассказывает о самых интересных вещах в мире, только не для меня. Я скучаю, он это видит, но ему плевать - главное, рассказывать. Процесс важнее результата, а я сглатываю липкую слюну, и смотрю в никуда кивая головой, полностью защищенной от его тонких нитей.

Из моей головы вытекает масса всего,мыслей образов и чувств, серая масса льется по дорогам, проползает по улицам,забираясь в дома, а я стою на четвереньках и сморкаюсь ей, не в силах отдышаться и откашляться. Я хочу выпить. Меня заводит эта мысль, я вспоминаю девушку под своими окнами, облизываю губы и машинально сдавливаю рукой в паху. Голова нагрета как огненный шар, как поверхность Солнца, как люди вокруг. Я вижу,как природа раскаляется и горит, я вижу все, даже самого себя. Я освобождаю голову от всего и наслаждаюсь пустотой в тишине. Ничего нет. Только кровь стучит в ушах.

Стены растут ввысь, а считаю время до стирки своих белых манжет, до теплой еды, до жесткой кровати, до привычного онанизма перед сном. Я лезу наверх по голой стене, прилипая к ней кожей, оставляя на шершавой краске эпидермис, цепляюсь липкими пальцами, измазанными сукровицей, и все ради чего? 

Мне очень холодно, я надеваю новые рубашки, чтобы согреться и задремать, продолжая при этом бодрствовать, я ковыряюсь в носу пока никто не видит и с умным видом киваю, выслушивая, но ничего не слыша. Пальцами шевелю в воздухе, поглаживая воображаемую собаку, как прокуратор.

Воздух густой и липкий, мне мерзко и хочется вымыться. Но я забираюсь все выше, потому что там,сидя на торчащей из стены арматурине, я заработаю себе кровавые ссадины на заднице и пальцах, отогреваясь в безоблачную погоду, буду ловить солнечный ветер и дышать ртом, как собака.