Прямо внутри тебя растут астры, огромные желтые, раскрываются белками моих глаз, желтеют как несвежее белье, колют изнутри сетчатку, щекочут и трогают кожу. Целый букет, огромных свежих астр в темноту твоего тела, я пытаюсь сорвать их, ты пытаешься сорвать их, рыцарский турнир - большой и красивый, ах, вы не окажите мне честь - ваш знак внимания на моем копье. Разденьтесь догола, леди, одной ленты недостаточно, повесьте его на мои доспехи. Мой оппонент уже раздел почти всю дальнюю трибуну, пока я уговариваю вас. В каждом человеке растут астры. Внутри вас тоже, но мне нужны именно ваши. Снимите платье, с ним нам до них не добраться. 

Деревянное копье проминает доспехи и ломается в щепки, которые летят в мое лицо, цветы внутри заворачиваются в полиэтилен и срезаются под корень. Люди ликуют - им надо было, чтобы кто-то упал, упал я. Платья с разбитого копья медленно планируют вниз, и только то, которое висело на моем копье валяется в песке, запачканое грязью и кровью с моего лица. Голые люди ликуют.

Хлебозавод пахнет как в детстве на кухне, чьими-то грязными руками и жареным тестом, в которое потом, проламывая пальцем хрустящую рыжую корку,будешь совать руки, пытаясь обжечься, чтобы мама пожалела тебя, маленького и несчастного. Воскресенье, все дома, трубы дымят, папина сигарета дымит, дед бреется опасной бритвой, тебе ее нельзя, но ты трогаешь ее, когда никто не видит. Ты часто трогаешь то, что нельзя, пока никто не видит, что-то с земли на улице, бродячих собак, себя в ванной, конфеты с прилавков на рынке. Понимание мира приходит через ощущение собственности - ты это ты, ты свой собственный, когда уже голова болит от онанизма и горячей воды, когда стыдно за то, что украл, когда больно от бритвы деда - что-то твое, а что-то нет, и этот горячий хлеб, который ты разламываешь и пытаешься ковырять вязкий мякиш, он тоже твой, тебе просто его пока не разрешают. 

Потолок закрыт белыми квадратами какой-то плитки, каждая из которых изрыта десятками продолговатых отверстий, похожих на опарышей или пиявок. будь они чуть ниже, или будь я метра четыре в высоту - я бы потрогал их, ковырнул бы каждую пальцем. Они идеально равномерны на всем потолке, нет ни одного участка без ни или участка, где их было бы слишком много - это совершенство распределения сводит с ума и влечет, я не могу оторвать взгляд от идеальной геометрии. Пытаюсь дотянуться - но руки все короче и короче. сверху наверняка есть кто-то. Целая вселенная, которая смотрит изнутри на свои звезды в виде опарышей и думает а что же там дальше, какие существа глядят на нас извне, чьи пальцы готовы расковырять проход в нам, чьи руки слишком короткие для этого? Это все обо мне. 

Я ловлю рукой за хвост черную птицу, которая пугается и кидает меня вверх, сажусь верхом на нее, это сирин, я помню ее из детских книг по славянской мифологии, у нее красивое лицо, и гладкие перья, как поверхность воздуха, как плавленный сахар. Я беру их краешек в рот и медленно смакую, чувствуя вкус, птица замирает, держится за облака цепкими лапками-муравьями, а я держусь за нее, за мою сильную святую сирин, сочащуюся самыми синими светами. Я облизываю ее сок, вязкий как смола и теплый как подарки на день рождения, я чувствую, как сквозь меня начинает что-то идти, большое и сильное, что-то упирается в костлявую спину моей спутницы  и между нами начинает скользить гибкая электрическая дуга, гостья из лампы Яблочкова. Мы привязываемся друг к другу ей, сплавляемся, теперь я это она, а она это я, ублюдок, ни то, ни другое, но единое целое, сила и разум, ад и рай. Электрическая сварка сильнее, чем желания природы.

Теперь я пою популярные песни. Помогите мне, вы же знаете слова, закажите себе мелодию вместо скучных гудков, возможно меня даже пригласят сниматься в новогоднем голубом огоньке, мечта всей моей жизни, чтобы выползти из гримерки, плохо сделать что-то, а потом снова вернуться туда, захватив с собой что-нибудь лежащее в вип-ложе, котором нравятся мои кривляния. мы спрячемся в маленькой комнате, я буду бить ее в живот тяжелыми ботинками, а она будет просить еще и еще, спеть ей, потом снова, типа только ей, я уже не разбираю бормотаний в тот момент, когда она сворачивается в клубок и покрывается жестким панцирем от моих ног, ненависть внутри, а она валяется как черепаха, которую я поставлю в шкаф. Мне нужно выходить снова на сцену, конвеер работает, в зале уже новые люди, я выхожу к ним и ищу глазами следующую жертву. Двигайся, сука.

Ты не представляешь себе, насколько мне это нравится. 

Отправь мне письмо, вложи что-нибудь в конверт, положи туда лист бумаги с твоими детскими каракулями, мне плевать, я все равно не прочту ни слова, я просто упаду на пол и буду нюхать его, втягивать в себя молекулы чужого запаха, запаха сидевшего почтальона, запаха потной толстухи с почты, письмо размажется по мне ровным слоем, я покроюсь инеем, все решат, что со мной что-то не так, не трогайте меня,прошу. Я буду ловить последние улетающие разноцветные лоскуты запаха, как ленты гимнасток, которые едва едва успеваешь заметить боковым зрением за их гибкими упругими телами, на фоне серо-синего октябрьского неба, холодного как разливной сидр. Можешь вообще ничего не писать, мне достаточно конверта. Все равно мы знаем, что тебе плевать. А мне это нравится, так побалуй меня. Ты не представляешь себе, насколько.

В каждом городе есть свои собаки. Они болеют своими болезнями, они бегают по своему. Каждая бежит на двух ногах, но всем кажется, что на четырех - на самом деле, передние лапы не касаются земли. У многих людей передние лапы тоже не касаются земли. Шерсть растет по весне, злость растет с каждым днем, в глазах постепенно лопаются сосуду и в почках округляются камни. Темные псы сбегают от хозяев, оставляя тех несчастными, плачущими и больными от привычки насыпать корм в миску. Поводки висят без дела, как ружья над каминами. Хозяева злятся и пишут красивые объявления, смотришь - лишь бы не со мной такое, хорошо, что не у меня, проходишь мимо, идешь по своим делам. Бессмысленное дело. А собаки сбегают и ищут своих, чтобы бегать, не касаясь земли лапами.

Я бы так хотел быть хрупким, чтобы дальше некуда, чтобы ломаться на ветру и рассыпаться в прах, падая в карманы позади идущим. Чтобы как шел по улице, подул ветер и медленно съел тебя, растворил в воздухе, поднял вверх суспензию из твоего тела, твоего пальто, билетов на автобус и пару рублей, смешал с атмосферой, а ты бы потом был везде и нигде, падал бы в легкие, затыкал бы собой бронхи, а люди кашляют, падают на четвереньки от тебя, идут к врачу.

Врач гордый и пахнет желтыми витаминками, он сам болеет, он прислоняет холодный статоскоп к груди, от которого белые волоски встают дыбом. И говорит, что внутри ваших легких мертвый человек. Больной кивает, надевает куртку,застегивается, и выходит в свежий сентябрь болеть дома до конца. Улица, когда-то заразившая его, стелется под ногами, словно нашкодивший щенок и заглядывает в глаза, вращая торнадо листьев перед глазами, шелестя  у ушей, дымя торфом перед носом, прикасаясь холодными пальцами к внутренней поверхности бедер, и лаская бумажным вкусом язык. Осень пришла просить прощения.

я чешу язык об зубы, стачиваю эмаль и сплевываю куски прямо на дорогу. глаза мутные и слезятся, я ухожу, я надеюсь, что за мной, прямо на моих следах вырастает лес, сельва, в которой поют свои песни какаду, в которой живет столько видов насекомых, что стоит лишь чуть поранить палец, как через пару дней под кожей начнут копошиться тучи личинок.

В черный котел падают вырезки из книг, подшитые толстые связки газет, фотографии и сканы страниц, рецепты и сообщения,  желтые вырванные страницы энциклопедий, дурно пахнущие нафталином, все это пропадает в черной вязкой толще моего ума, в бурой непроницаемой для света жиже, в которой можно спрятаться совершенно не напрягаясь и не суетясь, прыгнуть с трамплина в чужую голову, въехать в чужие ворота, вторгнуться в чужое воздушное пространство, ожидая, что в любую секунду до тебя долетит ракета и в нескольких метров от тебя как бы спросит "ну как ты, друг?", а потом взорвется, пробивая тебя  твое корыто насквозь своими ошметками, вырывая твое мясо, которое даже в пепел не успеет превратиться, шутка ли, там же чертова уйма взрывчатки, это даже не больно. И ты падаешь,цепляя эти слова, напечатанные на бумаге, читаешь их и прячешься от всего мира. Хотя тебя уже как будто и нет на самом деле.