Твои высокие моральные принципы позволяют тебе класть грязную ложку на стол, пленка кофе с нее собирается в густую каплю, которая расплющивается об стол, медленно прилипая, просачиваясь в щели, капая на пол, потом ниже и ниже,слышишь, в дверь уже звонят соседи с описью испорченного имущества. Маслянисто-черная жидкость, ты думала, на твоей ложке ее мало, но нет, хватит, мои ноги уже промокают, а кожа на пальцах сморщивается потихоньку, как в ванной, после сорока минут остывшей воды, после пары стуков в дверь. Ты скоро там? Ты скоро там? 

Я взрываюсь от этого, и прочел бы нотацию, но мне противно говорить с тобой и даже поднимать глаза. Язык нервно дрожит во рту, я судорожно выдыхаю и крепче сжимаю зубы, чтобы не выпускать его, а он бьется в белую клетку, точит мои десны, воет и просится, зовет кого-то внутри моей головы, я обманываю его. Да, я чуть приоткрываю рот, он толстой змеей пробирается в узкую щель между и я ловлю его зубами. Ложка присыхает к столу. Я пытаюсь ее оторвать, но она не подается, применяю силу, и с хрустом снимаю верхний слой ДСП, соседей снизу засыпает размокшими в труху опилками, я ору на них через глазок. Ты допиваешь кофе.

Траспорт. Порт. Транспорно. Девушка стоя едет рядом со мной вот только руку протяни, я держусь за поручень силой мысли, автобус трясется и меняет номера, веселя прохожих. Нас закидывают мусором и обзывают проститутками. У неё рыжие волосы, они крашеные, я чувствую запах краски и мне становится дурно. Извиняюсь и сжимаюсь в размерах, пальто становится большим мне, я падаю куда-то, цепляюсь рукой за карман, она звонит Артему и что то ему втирает. Глухо все. Артем. Проститутки! Её мерзкий голос, чёрные корни волос, запах хны бьёт мне в лицо, а я пытаюсь. Царапаю драп, он липнет в меня, автобус меняет номера так часто, что едущие в нем сходят с ума и спрашивают друг друга нервно-эротично "вы выходите?". А меня никто не спрашивает.

Когда ты летишь вниз - ничего не происходит. если ты умеешь очень быстро считать, то тебе повезло, тебе есть чем занять себя, пока асфальт, это если повезет, а если не повезет, то сначала каштан, как он цветет по весне, пломбирные свечки распускаются у всех на виду, ах, стоило бы увидеть это чертов каштан, встретит тебя, твое лицо, примет на свою битумную кожу. Ты заглядываешь в окна, за ними ничего и даже как-то становится грустно, хочется, чтобы кто-то обнял тебя, прижался к тебе, распластался по твоей спине, только чтобы не видел эту опостылевшую рожу, только, чтобы руки-водоросли обвивали твою грудь. Перед землей тебя отпустят - так тебе и надо, заглядывать в окна - это по меньшей мере невоспитанно, ведь мама говорила тебе это вдоль низких двухэтажных бараков, когда ты нес отвратительный на запах фарш в прямоугольных брикетах, который предстояло есть пару дней.

Каштан ловит тебя, вплетает двойным морским в ветки, а ты улыбаешься как умственно отсталый, от уха до уха, с хрустом прижигаешь раны запахом, отбрасываешь зубы и кожу, их подбирают дети, закапывают в песок, накрывают стеклышком и пытаются показать всем друзьям секретик. Какой же это секретик, ты ведь знаешь каждый из них.

Сладкий жёлтый день, я горю от холода горюю от холода горд от холода холен и гол гель на голову холм на горб гриб за хлеб. Ветертинары идут попрощаться с грустной лошадью, она играла с игрушечным пластмассовым конем и они почти поженились своей лошадиной свадьбой, тамада, баян, солома и оргия на скатертях, собери свои волосы, мы их не запачкаем, я заткну тебе рот а ты просто отшей меня, скажи что у тебя есть парень в самый нужный момент.

Я засыпаю от треска надо мной - огромный и пушистый заставляет водить по нему руками, обнюхивать их и идти мыть в ванну вкусным лимонным мылом. Зеркало грязнее, чем я хотел б, но недостаточно для того, чтобы я его вымыл - все видно и так, каждую неровность моей кожи, я трогаю ее, стягиваю, образовываю узкие сладки, пытаюсь дотянуться языком, но он слишком короткий. На улице наверное полярная ночь, в глубине моего тело отмерзает почва, ссыпаясь к пяткам, не давая мне ходить из-за тяжести в ногах и пустоты в голове я сглатываю что-то горькое и смотрю на себя сверху вниз, видя макушку из под потолка, широкие бедра и нескладные формы. Кашель рвется наружу, соски твердеют от густого воздуха, я трогаю их пальцами, касаясь подушечками мелких мурашек, если погаснет единственная энергосберегающая лампа в этом мире - я останусь один во всем бесконечном космосе, мягком и густом, чувствуя только одно - напряженные от абсолютного нуля соски под пальцами. 

Я ем. Рот открывается и закрывается под музыку, которую ты написала для меня, под грязное одетое танго, черное и суровое как полярная ночь, я говорю тебе что-то на ухо,ты говоришь мне, я не слышу, но соглашаюсь, надеясь, что это приведет меня к тебе,даст мне прикоснуться к твоей коже под одеждой, робко снять тугое платье. Алкоголь бьет в мою голову, ты бьешь мне по лицу, плохой мальчик, гадкий мальчишка, я кукольно отодвигаюсь, жду боль,которая запаздывает, и вот она, да, да, да, щека обжигается твоей рукой, хоть я давно ее не чувствую, колючие кости впиваются в мое тело - пей меня, вытяни как сможешь. Чернота век опускается как жалюзи, я не хочу открывать глаз, пока ты питаешься, как голодная крыса, как аккумулятор забираешь все внутрь, это твой корм, это мой продукт, это твой корм, это мой продукт, ты говоришь, что любишь меня, вытирая рот рукой, я не верю, ты слишком грязная для этого, твоя любовь засыпана песком и в липком поту, но мне нужно это, чтобы кто-то говорил хоть слово для меня.

Руки в моем животе - я чувствую, как подушечки, шершавые, мозолистые, соленые от грязной земли под ногтями, холодные и колючие от омертвевшей кожи - трогают меня за красное изнутри. полупрозрачная, как чешуя, кожа стучит в воздухе, пульсирует сосудами, дергающимися в такт солнечному циклу майя - раз в сорок лет один удар сердца заполняет каждую трубочку теплым, до краев и по смое горло, так что даже сплюнуть не получится - наклоняешь голову и из теб льется рекой на землю. Вросшие ногти горят на ногах, а ты их не видишь,ты заполнен до краев на ближайшие сорок лет, пока чья-то рука не наденет твою плоть на себя, не откроет выход жидкости, чтобы слить ее, чтобы повесить тебя тряпичной куклой на свое запястье, чтобы дать тебе свободу от собственного давления и тяжести, дать возможность болтаться на ветру и хлопать глазами. Люди рукоплещут тебя, а ты даже не хочет понять, почему, темно, только вспышки обжигают сетчатку раз в минуту, оставляя красное на все поле зрения, теплоту на глазном дне и сажу на веках. Магний сгорает от шума толпы и ты видишь их, пришедших в твой кукольный театр, смотреть на тебя и на руку, которая как ленточный червь копошится в твоем чреве

Я взлетаю в воздух, звезды колют мои щеки, падают на язык и тают фруктовым льдом на пальцах, оставляя липкую пленку холодного и свежего, как пальцы на шее, как открытая форточка. Июль прячется, я кидаю куртку в шкаф и сажусь на дно корзины воздушного шара, летящего в стратосферу, с трудом прорезающего тяжелый прохладный воздух тупым куполом. Птицы свистят, не видя меня, зовут поиграть с ними, а я собираю со дна веточки от веника и выбрасываю их. Они мне не нужны. колени прижаты к моему подбородку - когда я замерзну так будет трагичнее, я тру свои бедра, трогаю свою кожу, бью по ноге, лишнее начинает трястись, как в эпилептическом припадке, птицы ловят клювами звук шлепка. Я хотел бы стать кем-то полезным и бесполезным одновременно. Священником, клоуном, китобоем, режиссером, футболистом,никем из них нельзя быть, если ты трясешься в корзине шара, который дубеет и коченеет по естественным причинам. Твое мясо - мое мясо скоро станет синеватого цвета, как вода под нами.

Каждый день, восемь или позже, воздух скисает от усталости, люди пытаются успеть до девяти,штаны спадают, в маршрутках звучит ретро FM, Эйс оф Бэйс,ладони потеют от ручки двери, я ноги задевают голые коленки соседа, если повезет - соседки, а волосы лезут в глаза - она есть фисташки.

Прямо посреди коридора, из полиэтиленового пакетика, возьмите пожалуйста, чтобы не запачкать, чтобы мороженное не растаяло, чтобы овощи было удобно взвешивать, чтобы соленые грязные пальцы не касались одежды. Фисташки липнут в ее небу, а она ходит туда и обратно по кафелю, мимо аптеки, мимо чего-то еще. Скорлупки в кулаке. Кулак в кармане. На роликах катаются дети, осы кусают в шею,а она ест фисташки.

Язык от соли болит и распухает, не умещаясь в рот, трескается от белого налета, раздваивается и вываливается на воздух, ловя новое вкусовыми сосочками. Она смотрит, как я кладу все покупки в пакет, и грызет, и грызет.

Рафинад твердый и жесткий, в каких-то черных пятнышках, очень хорошо забирает в себя мой чай, я даже дума, что большое его количество смогут опустошить всю кружку. Мой сахар очень сладкий, в детств я таскал его как конфеты, для меня стало открытием, что он точно такой же, как и песок. 

Сахарок. Я спрашивал разрешения, потом бежал на кухню через длинный семиметровый коридор и закидывал в рот один белый кубик, который таял на языке снаружи, потом пропитывался моей слюной, становился рыхлым, и я разбивал его языком на мокрую россыпь, которая растекалась по рту и скрипела за зубами. Сладость текла по пищеводу, щекотала вкусовые сосочки, и когда последнее зернышко сахара таяло во рту, я брал второй кусок и шел мимо мамы, которая не знала, что я съем два куска вместо одного.

Второй я ел медленно, соскребая с него сахар зубами, снимая слой за слоем, оставляя глубокие борозды в белом кубике.