Розовые внизу, как перламутровые утренние раковины, как глазурь на дорогих блюдцах, как тонкая прозрачная до шелеста кожа, как ты, как я,как все, ползут по моей спине, сначала вверх, по пояснице, будь осторожнее, там спуск к грудной клетке, помеха справа, у них преимущество. Пересчитывая каждый позвонок, щекотливо, нагло, не касайся меня подушечками пальцев, только ногти, пусть они рисуют, вверх до бесконечности, ты сожмешься в комок, высохнешь, пока доберешься до шейного отдела, щекотно и долго будешь думать, куда дальше, где лежит красная полоска для твоих нестриженых конкистадоров, что еще можно написать на коже, сколько электричества можно влить в меня, сколько электричества я отдам тебе, влив его назад, липко и тягуче, как битум. Звонко стучат зубы, я лениво поворачиваюсь, не уставая подставлять спину под нужные мне сейчас пальцы, пожалуйста, счеши мне все до ребер, я полежу здесь, пока не зарасту папоротниками, а все остальное будет идти дальше, в подземные переходы
Дедушка Мороз не захочет дарить мне подарок, я слишком много писем отправил ему, слишком много звонков совершил на его личных телефон (да, и кстати в нерабочее время, когда он мазал спину финалгоном, чтобы прогнать боль в пояснице прочь, я звонил, а он с грустью смотрел на теплеющую бутылку пива, колебался пару секунд чтобы ответить мне, но решил снять трубку - а там снова я,с неизвестного номера, с конспиративной квартиры, я сделал голос пониже и перетянул волосы резинкой, чтобы сменить интонацию, но ведь он все равно меня узнал, как вы догадались, он же, или типа того, короче я не знаю), я писал и стучал в его дверь, я был слишком настойчив, душил его и объяснениями в любви и угрозами, пытался найти знакомых, пожалуйста, подари мне. Притворялся развратной женщиной на сайте знакомств и звал его в гости, но я глуп для него, темная сторона моего "хочу" слишком давит на меня и на него, он наорал на меня и бросил трубку, а я ведь так и останусь без подарка, так дорогой дедушка, лучше даже Дедушка, скинь мне на яндекс деньги сколько сможешь, я куплю себе все сам, раз ты такой, я был хорошим, но не совсем конечно, но хорошим-то я был больше, и ты это знаешь, я лишь переживал, что под елкой будет пусто без твоего мешка.
На твоей подошве трещина, она как разрез глаз, как эльфийские ворота в Морию, но ты знаешь,что она против тебя, сначала тебе немножко холодно, стопа не говорит тебе спасибо, слегка остывая от тянущегося сквозняка, сырой воздух затекает в твое тепло и ты уже не чувствуешь себя защищенным утробой обувной кожи, кто-то нарушает твои границы, зону комфорта, комфорт границ, грань и ребра, соединенные грудиной, которые защищают твое сердце, но и оно начинает намокать, влага сочится через щель, берешь ее двумя пальцами с самого края, соединяешь их и раскрываешь тягучую мутноватую нитку. Твоя подошва умирает, пятно сырости растет по твоими шагами, ты давишь ее, выгоняя, но дверь уже открыта. Черный вход честно был замечен тобой, в него пролезает мокрый Джеффри Дамер, который причинит тебе боль. Или по меньшей мере, просто промочит твою ногу, затолкав тебя под одеяло на пару дней.
Этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала
загибаем пальцы, мне уже не та радостно, как сто лет назад, мне щекотно, слишком много шума вокруг меня, да и внутри тоже, колет своими тонкими пальцами, коготки запускаются под кожу исо звоном выдергиваются изнутри, связки дергаются тонкой мембраной, ты слышишь это,начинаешь играть на мне как на музыкальном инструменте, заплетая в мои волосы гирлянду из тысяч разноцветных огоньков, я вижу только цветастые тени, которые отбрасывает мой силуэт, растекаясь по полу, кажется, кто-то звонит в дверь, но ты не открывай. Мои пальцы снова голодны. А твой стакан опустел, такая-то боль, такая-то тоска, саммертайм сэднесс, этому дала, а этому не дала, мизинец отмерзает с самого кончика,ведь ему снова ничего не досталось.
Держи равновесие, твои ноги не подведут тебя никогда, даже если ты перебьешь их бамбуковой ловушкой с острыми палками, обмазанными всяким дерьмом. Не контролируй их по отдельности - единое целое - две ноги, посчитай, сколько раз они сгибаются, почувствуй все впадины и выступы, поймай места, где по бедрам бегают мурашки, прозрачные волоски поднимаются и качаются от того, как ты дуешь на них, влажный рот тоже все сделает за тебя, холодный ветер не повредит, мы зайдем куда-нибудь и выпьем чаю, будем едва касаться друг друга коленками, а ты неловко коснешься моего запястья. Пригласишь, боже мой, как будто я этого не ожидал, поколеблюсь немного, постою, покачаюсь до весны, люди идут мимо меня в охотный ряд, а я все думаю, почему? Фотографируются со мной, тушат окурки, а я не решусь. Носки в дырках, позавчерашняя футболка, но тебе ведь и правда все равно?
Я твой бог, ты умрешь и все будет так как ты представлял, так как в фильмах и книгах, напечатанных на серой полупрозрачной пленке, облака, сутана, босые пятки,обветренные высокими ветрами, нестриженые вросшие ногти, которые хочется поддеть пилкой и вытащить острый уголок из собственного пульсирующего пальца, чтобы он спружинил с маленькой капелькой крови, подарив тебе выдох, вытягивающий все изнутри тебя. Я буду стоять спиной к тебе, такой весь важный и задумчивый, хотя повернулся бы уже очень давно, но надо сохранить важность момента, жду вопроса в спину, а ты ищешь перья на моей спине, которых нет. Которой нет, меня нет, конечно, ведь ты же умер, баран, теперь ничего нет. Но есть бог. Который принял тебя, и - только посмотри - он выглядит как я. Удивительное совпадение, теперь я буду твоим начальником, а теперь пожалуйста, поцелуй мои ноги, пока я тебя не скинул с облака.
Они пугаются, старые, низкие, некрасивые, одеты отвратительно, пугаются когда ты проходишь мимо них, когда ты обращаешься к ним, откашлявшись от робости, чтобы голос не пропадал, как тогда в школе, восьмой класс, ты у доски и голос гуляет по всему диапазону: от малой октавы до второй. Все смеются, а ты практически видишь, как на твоей верхней губе начинают расти усики, и пот начинает вонять, а раньше такого не было, что со мной?
И ты пугаешь их, он смешно дергаются, пахнут луком прямо в твое лицо, отвратительный запах старых тряпичных сумок, почему они до сих пор носят их? Я уже не хочу ничего спрашивать, я только прохожу мимо, но все равно, хочется бить в лицо, себя, лишь бы не слышать этого "ойгосподи", хватит так делать. И ты снова потеешь, почему-то с запахом, девочки смеются, и ты просыпаешься утром с сырыми трусами, со странным запахом.
мы делаем оригами, ну ты знаешь, это там где надо сначала взять квадратный лист бумаги, которого ни у кого нет. Их ищут, вырезают, складывают, а потом отрывают по линии сгиба, несут в палату Мер и Весов, сверяют, получают заключение Лорда Метролога о соответствии квадрата эталону квадрата и едут домой лепить жураблика, бумажный кораблик или еще что-нибудь. Она делает, я смотрю, слежу за пальцами, они играют и белим листом, сгибают и выворачивают наизнанку, а он сушит кожу и я слышу, как шелестит рука по белому, как она едва не режется, не вскрывается острым бумажным полотном, тугим как живот, белой плоскостью, способной распороть этот мир напополам при желании, а мы будем орать от бумажных порезов как лисы.
здесь неправильно, я показываю пальцем, сбиваю ее, она орет на меня. Доктор, мы не можем найти взаимопонимании, понимаете? Нет, я могу, у него проблемы, он никак с ними не справится в своей голове. Врач облизывает губы, косится на мой полный карман, или на мою ширинку, скорее всего на карман, ведь оттуда я положу ему его деньги за ничего. У него на столе бумажный кораблик, прямо как тот, огромный титаник из пласта белого.
Жрать, глупеть и стареть - непозволительная роскошь, мне придется всегда быть тут, в эту секунду, в этом Городе Красной Ночи, в болоте, по горло заполненном пиявками и сколопендрами, которые нежно щекочут тебя, хоть ты уже и не понимаешь, где ее голова, где ее хвост, под одеждой, но тебе, цепкие лапки едва заметно колят твое вечно молодое тело, вечно движущееся как ртуть, она гнет тебя в бараний рог, что-то шепчет на ухо, а у тебя встает, без рук, да даже без мыслей, как будто тебе тринадцать лет и любое декольте вызывает у тебя дикий животный голод, неутолимый и разреженный и ты воешь от него, от того, что еще долго не сможешь наесться, тебе приходится довольствоваться объедками, погромче включая воду в ванной, трогая себя, очищая себя от постыдного голода. Зверь, который чистит сам себя, охотник и жнец, белый кот.
