Колючие свитера обвиваются вокруг торса как изолента вокруг руля водителя маршрутки. Полоски из корявой шерсти кольцами гусеницы надеты на тебя. Вокруг торса. Торс-сорт-трос. Сразу три слова, сразу двенадцать очков я записываю себе в копилку не напрягаясь ни секунды. Я обогнал тебя, пока в твоем листке еще ничего не записано. Ты ведь даже и не в курсе, что мы начали, я пытаюсь перевернут свою голову и увидеть тебя вверх ногами, как младенец, ковыряюсь в носу когда ты не видишь. От неудобной позы у меня встает, я смотрю прозрачным взглядом на свои джинсы, вижу в них проложенные горнолыжные трассы, холмы и тени, которые они отбрасывают, яблоки, злобное солнце, прищуры людей, деревянные сколоченные ящики и мозолистые пальцы. Пугала висят на деревьях, люди воткнуты шестами в землю. Где-то в траве лежит серп. Не наступи.

Сорт-трос-торс.

Все превращается в молочный дым, люди, стулья, я, мои вещи, моя собака. Тихий звон в ушах выжигает всех вокруг, обзванивает всех, кто не дома, что-то кричит им в трубку и, хихикая, кладет ее. Великая Лень обнимает планету Земля,сцепляя толстые короткие пальцы где-то в районе Оттавы, прижимая Индокитай к своей мягкой небольшой груди, с торчащими сосками, которые едва касаются поверхности мировых океанов. Земля перестает вращаться, время перестает существовать, коты перестают просыпаться ночами, впадая в вечную дрему и негу. Люди ползают в послеоргазменном состоянии со сведенным ногами, тыкают в язык английскими булавками, трутся щеками о прохладную землю. Земля тлеет как бычок сигареты.

На окнах маршрутки бегут волки из грязи, утопая в черных дюнах. Дюны тоже сделаны из грязи, черные как галки, смотрят прямо сквозь меня, пролетают навылет картечью, и уносятся в свою жизнь. Обнимаю колени руками, слушаю музыку, даю ее слушать все окружающим, трогаю пальцами тонкую кожу своих ботинок.

Сделайте мне что-нибудь.  Рот закрылся, когда я только зашел сюда,сел на место и расплатился - я стал обязан быть пассажиром.водитель огромный как горилла, он усадил меня и теперь выпустит только тогда, когда захочет сам. Не служил - не мужик. Высадка производится только на оборудованных остановках. Ничего святого. Я заворачиваюсь сам в себя, прячусь в темно-черном интерьере и продолжаю ждать, когда же он наконец выкинет меня отсюда.

Люблю плохой кофе, который бьет куда-то под переносицу своим грязным, но в то же время четко очерченным вкусом, который ложится на язык плавно, оставляя свой горячий вкус где-то на его корне. Люблю плохой кофе, он отвратителен, как желчь, я пью его, словно страдая и искупляю какие-то свои грехи прошлой жизни, которая была до этой чашки кофе. Черный нефтяной лоск на поверхности жидкости ловит меня, когда я ныряю в него носом словно в мягкую промежность женщины. А женщина просто обязана мне нравиться, иначе никакого смысла нет ни в том ни в другом. Я распинаю себя на кофейной ручке, придумываю сюжеты и жду, когда же уже наконец остынет, когда меня куда-нибудь позовут, а я буду идти и плеваться, сбрасывая с языка дрянной цепкий вкус. Меня спросят, почему я такой, а я отвечу, это не я,братцы, это все кофе. Он плохой, вот и я несчастно смотрю на вас, это не я, богом клянусь.И мне не поверят, заведут за угол и изобьют до полусмерти как собаку, оставив лежать с прокушенным языком где-то под стенами курского вокзала.

-Выставите счет. 

закрывай свои сумки, заделывай щели, забивай паклей трюмы. Наматывай лен на резьбу, срывай головки винтов. Мы уезжаем.

Ты все положила к себе? нет, не гоа. Пожалуйста, давай побыстрее, нам с тобой пора, я болен этим, тобой и всеми людьми вокруг, мы суетимся аритмией в груди, нам щекотно и жарко, пора? нет еще,пока не пора. Сидим на чемоданах, мы взяли все? Зарядку от телефона? Деньги? Личные вещи? Пожалуйста,принесите мне что-нибудь выпить.

Нам пора.

-Выставите счет.

Тихий снова спит, а я так рад, тереблю гусеницу из мелочи в кармане, заядлыми верными движениями пальцев трогаю ребристые бока монет, шершавые как лезвия моей бритвы. Мы сидим на облаках, обитых дермантином, грязным и неровным, переливающимся как яичница на сковороде, как кокосовое молоко в черепаховом панцире. Он говорит что-то мне, а я режу ножом облако между своих ног, едва касаясь паха, и жесткая грязная вата водяных капель брызгает мне на руки. Я умываюсь.

Голова качнулась, я дергаюсь, просыпаясь  где-то чужим городом. Темный ветер ест стекло машины, превращая картинку в пазл, добавляя вечной черноты и темной материи в космос нашей кабины. Мы ползем хер знает куда, а я мне от этого только спокойнее.

я сажусь к нему в машину,захлопываю дверь, не обстукиваю ноги, тащу грязь. мои ботинки грязные и старые, я ношу их уже порядка четырех лет, они мне надоели как родная бабушка, но чем-то они мне нравятся. он это замечает, кивает на них головой, и я вижу, как на его рыхлом лице выступают капельки пота. он приближается ко мне, втягивает меня через поры, и я скольжу по сальным железам внутрь его головы,где темнота и стук пульса. 

-поехали купим. 

Будь собой,будь мной, будь таким как я, будь похожим на кого-нибудь еще, не кради и не обманывай, не зли и не злись, не мусори и не задерживай очередь. Купи два килограмма апельсинов, если не будет - не надо. Вынеси. Зайди. Посмотри. Сделай. Намажь. Не в меня. Уходи. Подержи волосы. Передавай. Продай. Купи и продай. Купи и продай дороже, купи больше.

Боже мой, я бы уснул прямо сейчас, да. Прямо здесь. окунуться головой в нефрас, заставить собственное тело биться в пульсе, чтобы ничего вокруг и ничего внутри, ни еды, ни воды, ни воздуха,ни слов - пустота. Откинуть голову, которую затянет в щековую дробилку, которая в свою очередь снимет с тебя кожу, раплескает тебя и размотает по всему ангару, взорвет тебя на тысячи фонтанов парижской поздней весны. Больно? Да нет конечно, даже не щекотно. Никак. Что-то будет стучать под ухом - остатки тебя. Частички твоего тела будут ощущаться тобой машинально еще некоторое время, но это будет ложью, как и все остальное в тебе. Ни мыслей, ни слов, ни воды, ни воздуха. Волосы пахнут гарью, а руки спермой. Я чешу нос снова и снова, пытаясь поймать этот едва уловимый запах. Привет, меня никак не зовут, и я никто. Здравствуй, никто, отвечают мне веселые люди.

Мы будем танцевать под дождем, пока наши ноги не рассыпятся в труху, пока наши собственные дети не съедят нас изнутри. Может, ты хочешь выпить? Да. Спасибо. Я тоже не отказался бы. Алкаш. Мы идем дальше, сбрасываем с лица воду, пешком до Александрова, потом направо, полные идиоты, полные люди. Я замерз. Да, я тоже, нежарко, ты меня сюда притащил. Пожимаю плечами, мне нечего сказать, я тащу его на себе, он тащится поверх меня, оставаясь при этом главным, командует, а мне хочется разбить ему лицо, выкинуть в сугроб и оставить там гнить.

Я падаю в снег, эй с тобой все хорошо? Да, конечно. Я молчу, только холодный рыхлый, как сахар, лед забивается за мои десны, вытесняет мои пломбы, дыры в зубах, проваливается туда как лавина, в мое горло и желудок, я ем его, я живу в нем, я борюсь за право жрать его. Мой друг, ха, да какой ты на хуй друг, я не нужен тебе, я плачу от безысходности, жалею себя, укачиваю себя на собственных руках и плавлюсь.