Директор организованной преступной группировки снова уставился в отчёты и графики.
- Моя любовь с характерным привкусом обсессии, мотивирующая меня продолжить тебя облизывать, как пряник, не делает меня замечательным. А помимо прочего я мудак. Что тебе сделать на ужин?
Алауди: Мы с тобой не пожилая супружеская пара, значит ты иди домой, а я сам разберусь со своей едой.
-За беспомощность, за пренебрежение тренировками, за слабость, за неэффективное использование его тела и разума, за работу. Он был бы в бешенстве, узнав о массиве арабов, измывающихся над его страной, и о том, что ты ничего не делаешь. Он презирал бы тебя за жалкое состояние в обществе, в которое ты себя загнал. За то, что он терпит унижения от отбросов. Он задохнулся бы от глухого возмущения, узнав, во что превратились наши с тобой отношения. В общем он был бы недоволен всеми сферами жизни, - подытожил Каваллоне и отвернулся к компьютеру.
Алауди: Думаю, что у вас было бы о чем поговорить, ведь ты ненавидишь меня по этим же причинам.
Каваллоне вытащил из платяного шкафа хлопковую простыню. Обернувшись ей пару раз, он стал похож на патриция.
- В 3:40 я должен присутствовать при деле. Вернуться надеюсь к 11.
Оливьеро вздохнул и кротко улыбнулся.
- Я понимаю почему, тебе хочется, чтобы я говорил на французском. Прости, но я продолжу говорить на итальянском, французском и японском в равной степени. Ты оставил немного моей одежды в гардеробной, я прав?- обернувшись, спросил он на выходе из кухни.
- Хочешь сказать, что итальянский тебе не по душе? Хочется только квакание слышать? - Оливьеро немного презирал любые нации, кроме итальянской. В особенности австрийскую и французскую. Эта детская нелюбовь въелась в подкорку его мозга с тех самых пор, как Италия ещё не знала единства.
Алауди: Ты считаешь французский язык кваканьем? Как ты смеешь оскорблять мой родной язык, на котором я до сих пор говорю, да и при том находясь во Франции?
- Где же мои манеры, Вам верно странно слышать от меня подобные предложения! Прошу меня великодушно простить. Мои гены дают о себе знать. Я всего лишь хотел услужить месье, в ответ на совет помнить о манерах.
Алауди: Тебе смешно? Если я замечу, что ты снова сделал что-то такое, облизал ли тарелку или чавкал, то я отправлю тебя в институт для благородных девиц, чтобы объяснили простые правила приличия.
Оливьеро наклонился в задумчивости, и вдруг, схватив ладони, быстро поцеловал Алауди в губы.
- Кто я для тебя такой? Мерзкий выродок? Молоко из бутылки не пей, о французской любви молчи, начался дождь, виноват ты! Или может я всё-таки любим тобою?
Алауди: Разумеется, Каваллоне, ты любим мною, и никто сильне никогда тебя не любил. Ничего нельзя пить из бутылки, где твои манеры?
- Я не рассказал и сотой доли.
Оливьеро пожал плечами.
- Однако, на месте замка уже давно завод шпротов, сейчас лето, а интеллигенция и вовсе разочаровывает. Но Латвия всё равно довольно уютна, поэтому я возьму билеты на седьмое января.
Сияющий, как медный чентезимо, мокрый, взлохмаченный и босой первый Каваллоне в одном полотенце прискакал на кухню, по дороге успев поцеловать мужа и не подскользнуться на таком же мокром полу. Он вытащил из холодильника непочатую бутылку полужирного молока для кофе и жадно присосался к ней, как младенец. По подбородку стекла последняя капля. Он сжал пустую бутылку, закрутил крышку и выкинул в отдел для стекла мусорного ведра.
-Хочешь ехать со мной в Ригу? - спросил он удивленно, уставившись своими наивными золотыми глазами на Алауди. Оливьеро даже после полутора сотен лет умудрялся выглядеть ребенком.
Алауди: Хочу, так как ты наверняка выдумал половину истории. Да и вообще я хочу посмотреть на этот замок, если он еще не разрушен. Какого черта ты пьешь прямо из бутылки?!!
- Ты опаздываешь на работу.
- Моя любовь с характерным привкусом обсессии, мотивирующая меня продолжить тебя облизывать, как пряник, не делает меня замечательным. А помимо прочего я мудак. Что тебе сделать на ужин?
- Нет. Не знаю. А если бы знал, все равно бы не ушёл.
- Я не ненавижу тебя.
- В 3:40 я должен присутствовать при деле. Вернуться надеюсь к 11.
- Тогда я поработаю сегодня у тебя. Пока моя одежда не высохнет.
- Я понимаю почему, тебе хочется, чтобы я говорил на французском. Прости, но я продолжу говорить на итальянском, французском и японском в равной степени. Ты оставил немного моей одежды в гардеробной, я прав?- обернувшись, спросил он на выходе из кухни.
- Хотите, я окажу Вам услугу, месье?
- Кто я для тебя такой? Мерзкий выродок? Молоко из бутылки не пей, о французской любви молчи, начался дождь, виноват ты! Или может я всё-таки любим тобою?
Оливьеро пожал плечами.
- Однако, на месте замка уже давно завод шпротов, сейчас лето, а интеллигенция и вовсе разочаровывает. Но Латвия всё равно довольно уютна, поэтому я возьму билеты на седьмое января.
-Хочешь ехать со мной в Ригу? - спросил он удивленно, уставившись своими наивными золотыми глазами на Алауди. Оливьеро даже после полутора сотен лет умудрялся выглядеть ребенком.