Шум воды стих. Из-под двери ванной струился мягкий прохладный свет от псевдопламени солнца.
- Я говорил о 1894, а не о 1994. Потому что я вспомнил Восточную Европу. Заснеженную. С игрушечной архитектурой. С интеллигенцией, полной национальной гордостью и необъятной жаждой к писательству. Со свежей выпечкой. С фелляцией в твоём исполнении в гостиной замка престарелой княгини Д. С холодной звёздной ночью посреди Кишэзерц.
Алауди: Воспоминание прекрасное, а ты опять мерзкий.
Оливьеро сказал:
- Ответ на твой вопрос - не совсем. Мы были в Риге по работе, но не по вопросам Семей.
Силой воли он разогнулся, ушибся головой о вытяжку и на негнущихся ногах пошёл в ванную.
Алауди: Я как будто в компании твоего внука, именно его ты мне напоминаешь, когда тебя посещает бесконечная неуклюжесть. Что же за работа? И с какой целью ты вспомнил событие двадцатилетней давности?
- В середине девяностых первые уже распались. Переворот, организованный Рикардо и Спейдом удалось сохранить в секрете, однако Альянс вступил в пору террора. Все разъехались, кто куда. Джотто сбежал в Японию, Джи пропал без вести, если точнее, был убит, Асари Угетсу уехал замаливать общие грехи, Накл по слухам свихнулся, но на деле погиб, как и Лампо. Молокосос спился. Так считали многие, но на деле и он был отравлен. Ты же основал CEDEF, а обсессии и страхи Спейда и уважение к твоей жестокости Рикардо не позволили им пытаться убить тебя более четырёх раз. Что до меня... Я ушёл в тень и дал гвардии вольну..!
Горячий кофе перелился через край чашки прямо на пальцы Каваллоне. От боли тот выронил её и прикусил язык до крови. Фарфоровый сосуд упал прямо на левую ступню пафосного неудачника, выплеснув на голень содержимое. Позабыл о турке, Оливьеро схватился за голень, пролив кипящий кофе на собственные ноги и свежий ожог.
Оливьеро проглотил волну раздражения и мягко улыбнулся. Он отвел глаза и прошел в квартиру. Снял туфли. Повесил на плечики пальто в шкаф. Прошел в кухню. В воздухе был намек на его вчерашний табак. Не выветрился до сих пор. Оливьеро ссыпал зерна колумбийской арабики в электрическую кофемолку.
Ему было стыдно. Ему было стыдно за вчерашний вечер и за то, что он злится. Кофе с грохотом превращался в пыль.
- Я сварю сегодня в турке, ты не против?
Оливьеро старался, правда старался, выглядеть непринужденно. Получалось дерьмово. Недовольство заполняло кухню вместе с чудесным запахом сьюпремо.
- Ты действительно не хочешь побить меня и предпочтешь поговорить за чашкой кофе о моем шестом колене, чем попытаться победить меня и дать хороший урок мне в запрете на прерывание твоего сна?
- Тренировочный бой. С наручниками и коротким кнутом. Если я одержу победу, смогу спокойно оставлять у тебя дома вещи. Если победишь ты - прекращаю чаевничать с твоим начальником.
Алауди: Но мне абсолютно все равно, что ты делаешь с моим начальником.
Примерно в шесть утрав дверь комиссара парижской жандармерии позвонили. Если бы с Солнцем в ближайшее время что-нибудь произошло, никто бы не заметил его исчезновения. С настолько сияющим видом Первый Каваллоне добивался внимания человека выжиравшего нервы любого другого знакомого.
- Не составишь мне компанию для утренней тренировки.
В три часа утра на Елисейских полях мужчина в мокрых носках с разбитым лаптопом подмышкой и пакетом сети гипермаркетов пытался дозвониться до банка с таксофона заблокировать дебетовую карту.
Оливьеро Каваллоне позвонил в дверь. Потом ещё и ещё раз. Когда он уже решился провести ночь в Макдональдсе, дверь отворилась. На семь с половиной сантиметров.
Алауди: Тебе что, вещи твои нужны? Я выбросил их в окно, поищи на улице.
Никакой квартиры по соседству не было. Не было купленных кварталов. Ничего из этого. Только гиперопека. Оливьеро Каваллоне был патологически искренним и наивным человеком и ужасным лжецом и болтуном.
- Наверное, чтобы сдержать меня в рамках, тебе проще всего применить ко мне силу. Прости ещё раз. Я пойду подмажу фингал и почищу зубы. Посуду помою сразу после, хорошо?
Алауди: - Иди в свою снятую соседнюю квартиру, - крепко схватил за воротник рубашки и поволок прочь из квартиры. Вытолкнул за порог и тут же закрыл перед носом дверь.
Я спал ещё с парой твоих знакомых, но ты видел моих жён? Эти женщины кого угодно сведут с ума!
Алауди: Мне хочется возмутиться насчет того, что я был твоей женой и ты со мной не спал. Да, я видел твоих жен, и они действительно невероятные. А ты идиот.
- Я говорил о 1894, а не о 1994. Потому что я вспомнил Восточную Европу. Заснеженную. С игрушечной архитектурой. С интеллигенцией, полной национальной гордостью и необъятной жаждой к писательству. Со свежей выпечкой. С фелляцией в твоём исполнении в гостиной замка престарелой княгини Д. С холодной звёздной ночью посреди Кишэзерц.
- Ответ на твой вопрос - не совсем. Мы были в Риге по работе, но не по вопросам Семей.
Силой воли он разогнулся, ушибся головой о вытяжку и на негнущихся ногах пошёл в ванную.
Горячий кофе перелился через край чашки прямо на пальцы Каваллоне. От боли тот выронил её и прикусил язык до крови. Фарфоровый сосуд упал прямо на левую ступню пафосного неудачника, выплеснув на голень содержимое. Позабыл о турке, Оливьеро схватился за голень, пролив кипящий кофе на собственные ноги и свежий ожог.
Ему было стыдно. Ему было стыдно за вчерашний вечер и за то, что он злится. Кофе с грохотом превращался в пыль.
- Я сварю сегодня в турке, ты не против?
Оливьеро старался, правда старался, выглядеть непринужденно. Получалось дерьмово. Недовольство заполняло кухню вместе с чудесным запахом сьюпремо.
- Не составишь мне компанию для утренней тренировки.