– Пусть малой ползёт! К чёрту, отправляй малого!
Малой, услышав своё имя, приподнялся было на ноги, но тут же сел на место от удара по плечу.
– Сидеть! Без башки остаться, что ли, хочешь?
Оказаться без головы малой не хотел очень, а потому послушно сел.
Воспоминания тонкой плёнкой серебряной пыли покрывают наше прошлое. Кто-то в переливах серебра видит тёмные стороны, кто-то – яркие. Мне больше нравится видеть светлые и ясные пятна, словно лунные пустыни, выделяющиеся на фоне тёмных лунных морей.
В тот вечер мы, опьянённые южным воздухом и счастливые от жаркой ночи на морском побережье, решили сходить в кино. Под «кино» подразумевался довольно большой зал на несколько сот мест, где кресла были выстроены амфитеатром, и небольшая летняя эстрада, на которую был водружён белый щит. И была у того кинотеатра ещё одна замечательная особенность: в нём не было крыши. Каждый был перед стихией наг: дождь – так до ниточки, ветер – так до косточки. За это тот уютный зал любили в особенности.
Из тревожной дремоты вырвал голос старшей бортпроводницы. Забыться удалось всего-то минут на сорок. В динамиках прозвучало стандартное: «Мы начинаем снижение, пожалуйста, пристегните ремни и приведите спинки кресел в вертикальное положение…»
Я выглянул в иллюминатор. Обычно в это время уже было видно освещённое фонарями шоссе и освещение пригородных посёлков. В этот раз внизу отчего-то всё было словно укрыто какой-то пеленой, сквозь которую пробивалось очень странное красноватое свечение. Оно простиралось на огромные площади под нами и уходило в стороны полосами: где-то ровными, где-то не очень. Я всё смотрел на эти красные полосы и не мог понять спросонья, что же это за странное свечение. Но разум прояснило вмиг, когда кто-то сзади произнёс:
– Горят поля…
Когда началась война, Марат переехал жить к сестре, на Каменный остров. Маленький деревянный домик под сенью парковых деревьев казался им более защищённым, нежели многоквартирные дома Ленинграда, которые так ожесточённо бомбили оккупанты. Но и эта призрачная надежда рухнула в одни миг в предпоследний день марта сорок второго года, когда одна из бомб уничтожила хилое убежище, похоронив под завалами сестру и не оставив ему ничего взамен, кроме единственной карточки сестры на хлеб. На тридцать первое. Страшные реалии гнули и ломали судьбы: люди уходили на глазах, не успев проститься.
В тот день Марат вернулся в свою полуразрушенную квартиру на Фонтанке, отныне не боясь ни бомбёжек, ни смерти. Тот день изменил ход всей его жизни.
Иногда интересно попытаться посмотреть на мир глазами маленького ребёнка, с удивлением открывающего для себя новую жизнь, или пожилого человека, который смотрит на окружающее сквозь призму прожитого и пережитого. Но и тот, и другой учатся жить в этом мире, каждый по-своему. Первый – потому что он в жизни новичок, второй – потому что этот мир для него в новинку.
Какие ключи для человека самые важные? Если спросить об этом взрослого человека, мне кажется, он ответит вполне очевидно: от квартиры, от автомобиля. От дачного коттеджа ещё может быть. Больше-то ключей особо и нет. Ребёнок на тот же вопрос ответит: заводной.
Раннее утро. Небо только-только забрезжило на востоке, но светает уже очень скоро. Проходит каких-то полчаса, и первые лучи солнца слегка касаются вершин сосен, ласково накрывая их мягким светом. Только птицы щебечут всё громче и громче, а больше ничего не рушит покоя тишины.
Когда в мире не остаётся места для звуков. Когда ломается грифель, царапая бумагу. Когда всё уходит в вечность, теряя очертания.
Это означает, что ты стоишь на пороге. Ещё один шаг – и ты уже не здесь.
– Что там такое? – спросила Таня, кивая на стоящую в непривычное время в пробке встречную полосу.
Я посмотрел налево: два армейских тягача пытались вытащить из-под откоса тринадцатиметровую фуру.
– Фура под откосом.
– Ничего себе.
В этот момент погасло дорожное освещение.
– Сегодня в семь уже погасили. Вчера ещё в полвосьмого было.
– Ага, я тоже помню.
В шесть утра в марте сложно понять, глядя на небо, каким будет день: ясным или пасмурным. Небо ровное бело-серое; ни изъяна, ни облака. Только мне с самого пробуждения казалось, что сегодня непременно должно быть ясно, несмотря на то, что за ночь под снегом скрыло весь двор, низкие покосившиеся избы и только-только оттаявшую дорогу.
Я ждал солнца до восьми утра, когда стало ясно, что оно сегодня не покажется.
